Магия гравюры

Коль не умеешь ты нравиться всем,
Будь лишь не у многих в чести.
Нравиться многим - прескверно…

Этот античный софизм мог бы быть девизом идеального художника, эти гордые слова так и просятся быть начертанными на цеховом знамени ксилографов. Ведь гравюра на дереве, особенно продольная, редко слышала в свой адрес панегирики, редка была просто скромная похвала за почти шестисотлетнюю европейскую историю ксилографии. Альбрехт Дюрер, однако, сильно влиял на итальянских художников. Доходило до курьёзов: Марк Антонио Раймонди копировал ксилографии Дюрера резцом на меди, снабжал копии монограммой Дюрера и продавал. Маньерист Якопо Понтормо под влиянием гравюр на дереве и живописи Дюрера написал свою знаменитую картину «Христос в Эммаусе», в которой явны черты живописного кьяроскуро, то есть лепки формы с помощью резкой светотени. Дерзну сказать, что караваджистскую революцию совершили… ксилографии Дюрера. В самом деле: стоит вглядеться в абсолютно дюреровские фигуры заднего плана замечательной картины «Христос в Эммаусе», как обнаруживаешь там программу и для Караваджо, и для Рибейры и даже для Веласкеса. Известно, что Караваджо видел живопись Якопо Понтормо, Джованни Савольдо, Якопо Бассано, Джованни Батиста Морони, которых и следует считать предтечами караваджизма. В том и парадокс, что гравюра на дереве, призванная сохранять плоскость листа и знаковость в духе византийских традиций, помогла иллюзорному, веристскому вторжению в трёхмерное пространство. Когда же европейские художники в семидесятых годах XIX века заранее почувствовали приближение кризиса реализма, они увлеклись японской ксилографией, абсолютно плоскостной и декоративной.

В 1515 году Дюрер создал гигантское (341х292 см. !!) ксилографическое творение, состоящее из 190 отдельных листов. Оно изображает роскошную триумфальную арку, прославляющую кайзера Максимилиана I. Гравюра храниться в национальном музее Нюренберга. Конечно, Дюрер не мог один свершить этот героический труд. Ему помогали многие формшнайдеры (резчики печатных форм). Часто формшнайдеры были превосходными рисовальщиками и темпераментными художниками. Вспомним, лишь знаменитых: Никколо Больдрини, Кристофа Йегера, Петера Флотнера, Тобиаса Штиммера. Но многие забыты, впрочем, чем дальше вглубь веков, тем меньше художники носились со своим «я». Слово гений, то есть творец, вошло в обиход недавно, а в XVI веке творцом называли лишь Господа Бога.

Тициан и Рубенс охотно сотрудничали с ксилографами, правда, строго контролируя их. Принято считать, что имя великого формшнайдера К. Йегера кануло бы в Лету, не будь Рубенса, а Тициана даже считают учителем удивительного резчика Н. Больдрини, а также Доменико делле Греке.

Экспрессионисты революционной и Веймарской Германии увлекались продольной гравюрой и, сотрудничая с левыми журналами, вставляли авторские доски прямо в полосы шрифтового набора, чтобы трудящиеся могли на другой же день приобрести подлинные произведения искусства. Наконец, наши советские искусствоведы вскользь похваливали энтузиазм и «импрессионизм» Дж. Скорали, всерьёз исследовали кьяроскуро Уго да Карпи, превозносили В. Фаворского и его последователей. Вот, пожалуй, и все триумфы гравюры на дереве, зато тычки и унижения разного рода в большом изобилии приняла эта графическая Золушка.

Обрезную ксилографию кватроченто, ещё совсем юную, полную молодого здоровья и очарования, обвиняли в аляповатости и неуклюжести. Но от гравюр Михаэля Вольгемута или итальянских обрезных гравюр, поражающих своим аскетизмом невозможно оторвать глаз, словно великая магия спрятана в этих немногословных аристократических сценах, развёрнутых на фоне скудного ландшафта или пустынного интерьера.

И как загадочно красивы, как выразительны « деревянные» чертежи-иллюстрации к техническим трактатам, медицинским справочникам, гербарии или архитектурные обломы в каких-нибудь увражах, например Филибера де Лорма, а также распашные венецианские ведуты! Удивительно, что современники этого не видели. Даже Леонардо да Винчи, обращаясь к будущим издателям своих анатомических рисунков, советовал: « Пусть бедность не вынудит вас обратиться к гравюрам на дереве».

В роскошных фолиантах XVI и XVII веков среди офортов и пышных резцовых гравюр встречаются и ксилографии: заставки, концовки, издательские марки для титулов, политипажи и буквицы. Но вглядитесь в эти мелкие гравюрки и буквицы. Каждая безукоризненно скомпонована, остроумна, энергична, мастерски нарезана – словом всех похвал в превосходной степени заслуживает безымянный формшнайдер. Вот чем вдохновлялся Владимир Фаворский, оформляя «Воззрения аббата Жерома Куаньяра» Анатоля Франса.

В XIX веке (торцовая уже ) ксилография победно воцарилась в книгах и журналах, потеснив гравюру на стали и литографию. Увы, теперь мастер - ксилограф уж не был отменным рисовальщиком и не объединял в одном лице гравёра и живописца, как Дюрер, гравёра, архитектора и живописца, как Тобиас Штиммер, или гравёра и ювелира, как Петер Флотнер. Поэтому в гравюрах на дереве века технической революции появился некоторый оттенок пикантного дилетантизма. Макс Эрнст не без иронии делал коллажи из этих репродукционных гравюр. Красотой и загадочностью этих коллажей Макс Эрнст, конечно же, обязан труду безымянных гравёров. Мы легко можем себе представить эти иронические коллажи, стоит только взглянуть на современное оформление серии детективов Бориса Акунина.

Армия ксилографов - репродукционеров, обслуживавшая полиграфию XIX – начала XX веков, повсеместно практиковала белый перекрёстный штрих. Эта практика и натолкнула на идею растрового клише, вытравленного на цинке. Изобретение растрового клише разом лишило всех ксилографов работы. На освободившиеся торцовые доски бросились профессиональные художники, не имевшие, впрочем, гравёрной выучки.

Этим и объясняется ксилографический бум двадцатых годов прошлого века в Европе и России. Аристид Майоль, знаменитый скульптор, не отказывал себе в удовольствии гравировать на дереве. О наслаждении гравированием писал Карл Рёссинг. Василий Масютин иллюстрировал свои эротические романы собственными ксилографиями редкой красоты. Даже Василий Кандинский награвировал несколько превосходных досок. Издали эти гравюры производят впечатление обычных опусов знаменитого абстракциониста. Они очень красивы по пятну, так и манят к себе. Понятно, для того абстракционист и освобождался от пут фигуративности, чтобы быть свободным хозяином пятна. Подходим ближе. И тут любителя актуального искусства ждёт жестокое разочарование: это абсолютно фигуративные, тщательно награвированные эстампы.

И вот современный нам знаток – коллекционер умиляется самым пустяковым офортом и пренебрегает даже самой интеллигентной гравюрой на дереве. Причин такой исторической несправедливости суть много. Следует указать только на главную: глаз зрителя обычно хочет непременного и убедительного прорыва в глубь трёхмерного пространства, тогда как резчик по дереву ищет лишь плоскостных красот, сознательно избегая иллюзорности и больше напирая на линеарную декоративность. Удерживать плоскость листа его заставляет инстинкт художника, ограниченного в выразительных средствах и потому выбирающего самый оптимальный, самый лаконичный путь. Сам материал делает ксилографа умным.

А материал этот – дерево. В дереве есть душа. Любуешься силуэтом липы, дуба, берёзы или реликтовыми формами сосны и лиственницы, гладишь отшлифованную, тёплую поверхность самшитовой доски, дерево обязательно отблагодарит за любовь к нему не только творческим успехом, но и духовным здоровьем. Деревья, окружающие нас, это островки, остатки, воспоминания о рае, который зрел Адам.

Ксилограф знает, что его работы не принесут ему ни славы, ни финансового успеха. Он такой же энтузиаст, как инситный художник, как безвестный изобретатель. Поэтому его работы аккумулируют особую энергию, подобную энергии, излучаемой холстами бескорыстных наивных реалистов.

+++

Все эти славословия продольной гравюре были пропеты с единственной целью – зажечь энтузиазм будущего «хольцшнайдера», а теперь за дело. Для продольной гравюры нужны три вида стамесок.

Первая - «косячок» или просто нож, но с хорошей ровной фаской. Им одним можно и обойтись. Вторая – гейсмус или «уголок», как обычно называют эту стамеску, полезную для резьбы вдоль волокон, хотя многие кромсают ею дерево вдоль и поперёк, и по диагонали. Такие приёмы – суть большое неуважение к материалу. И, наконец, набор полукруглых стамесок, которыми режут также вдоль волокон или выбирают белые места гравюры. Косячок можно сделать самому из узкого полотна ножовки по металлу. Полотно следует укоротить, срезав под углом 30 градусов, заточить электрическим наждачным кругом ровную фаску и, конечно снять зубы пилы. Фаску можно делать с обеих сторон полотна, но двустороннюю фаску труднее удерживать ровной при заточке, да и резьба не так удобна и точна при двусторонней фаске. Желательно, иметь две стамески с односторонней фаской, у одной фаска с левой стороны, а у другой – с правой. Теперь полотно следует обмотать изоляционной лентой, а сверху ещё скотчем (цветным), и вот главная стамеска готова, да ещё и с удобной импровизированной ручкой.

Совсем маленький «косячок» можно сделать из плоского маленького напильника – надфиля, тут ручка уже готова, заостри противоположный конец надфиля и насади на древко.

Можно резать гравюру и скальпелем, особенно удобен глазной, но его сталь быстро «садится», хотя и затачивается очень легко. Словом, самый главный инструмент для продольной гравюры приспособить легко; говорят Франс Мазереель все многочисленные гравюры, из древесины которых можно было бы построить порядочную яхту, нарезал одним ножом.

Косячком можно резать и вдоль волокон, и поперек, и по диагонали к волокнам и формату доски. Усвоить правила резьбы под углом к волокнам необходимо до автоматизма. Резать следует как бы соскальзывая со слоев древесины, а не задирая их. Доска лежит так, чтобы древесные волокна были параллельны краю стола, в который упирается живот и локти гравера: параллельны или близки к тому, а торцы доски – соответственно справа и слева. Тогда диагональ, идущая от верхнего правого угла к нижнему левому углу режется так, как показано на рис. 1. Когда надрез в этом направлении сделан, доска поворачивается на 180 градусов и точно таким же движением ножа линия подрезается с другой стороны.

Стружка вывалилась, срез гладкий и блестящий. Заметим, что в этом случае используется косячок с левосторонней фаской. Теперь берём косячок, у которого фаска с правой стороны, и режем диагональ, идущую от левого угла доски к правому нижнему углу (диагональ означает лишь направление, а резаная линия может быть любой кривизны). Это движение руки указано на рис. 2.

И опять - таки доска поворачивается на 180 градусов, и точно таким же движением штрих подрезается с другого бока. Стружка аппетитно вываливается, а если, паче чаяния, кусочек древесины и застрянет в канавке вырезанного штриха, то его легко вычистить тем же движением стамески (рис.3) – срез гладкий и блестящий. На рисунках показаны направления древесных волокон, торцы доски и движение резца относительно волокон. Резчик держит стамеску всей пятерней, однако маленький косячок нужно держать так, как принято держать карандаш, ручку или суповую ложку, т.е. тремя пальцами – большим, указательным и средним. Вот и вся немудреная наука, но не вздумайте пренебречь ею, тогда сколов и задираний древесины не избежать, а ведь сколы и заусенцы от задранных слоёв обязательно испортят печать.

Косячок правят, поставив его плоскостью фаски на плоскость оселка. Движения заточки делают только в сторону, противоположную лезвию, чтобы оно не натыкалось на оселок. Достаточно немногих движений вдоль оселка и на лезвии образуется металлический заусенец, который перевалится на ту сторону стамески, где нет фаски. Прощупывают его легким прикосновением большого пальца, чтобы убедиться, вдоль всего ли лезвия образовался ровный заусенец. Затем его снимают на мягком угольном оселке. Если сталь хорошая, заусенец отпадет сразу и его можно будет увидеть на оселке. Это означает, что правка окончена.

Обратимся теперь к гейсмусу или «уголку», как его обычно называют. Он тоже правится со стороны фаски, а заусенец снимается угольным оселком, как показано на рис 4. Этой стамеской режутся штрихи, параллельные текстуре древесины, следует, однако, помнить, что строгой параллельности быть не может и задирания возможны, но они незначительны, нужно только быть внимательнее.

Для штрихов, параллельных текстуре, можно пользоваться и грабштихелем, употребляемым в торцовой ксилографии. Он подвижнее и тоньше, но способен зарываться в глубь древесины, поэтому им режут очень короткие штрихи.

Всё сказанное о гейсмусе равно относится и к полукруглым стамескам, но как их затачивать и править?

Фаска делается на электрическом наждачном круге ровным и спокойным поворачиванием стамески. Важно смачивать стамеску, чтобы не «зажечь» сталь, когда фаска почти готова. Править полукруглые стамески следует на угольном оселке, где проторены специальные желобки, а также выпуклые валики, соответствующие диаметру стамески.

Доска для продольной гравюры может быть изготовлена из древесины любых пород, только бук нежелателен. Любую древесину ведёт от сырости, высохнув же, она старается вернуться в прежние габариты, а буковая наоборот – после высыхания фиксирует кривизну. На этом свойства бука и основано знаменитое изобретение Тонетом венской гнутой мебели. Берёзовая доска очень хороша. Древесина берёзы сравнительно однородна, упруга, приятно режется и весьма дешева, так как берёза быстро растет. Березовую доску большой площади можно склеить из брусков 6х2,5см, но её придётся пропустить через рейсмус, хорошенько отфуговать и только после всех этих процедур шлифовать наждаком. Понятно, не каждый держит у себя дома верстак, рейсмус и струбцины.

Можно купить в магазине обычную кухонную разделочную доску и даже с ручкой, а ручку (долой всякий юмор) включить в композицию гравюры. В былые времена продавались большие и малые чертежные доски. Они делались из липы. Липа мягче берёзы и даже заминается при резьбе, но и на ней с удовольствием режут.

Знаменитый современный итальянский ксилограф Транкуилло Марангони зарабатывал свой хлеб тем, что резал гигантские продольные гравюры – панели и украшал этими гигантскими клише интерьеры фешенебельных яхт. Эта практика сослужила ему драгоценную службу, когда он переключился на торцовую гравюру. Вот пример того, как суровая технологическая дисциплина, выработанная продольной гравюрой, создала художнику уникальный стиль, энергичный, хлёсткий, современный в лучшем смысле этого слова.

Древесина самшита и груши тверда и хороша для мелких и тонких гравюрок, приближающихся к обрезным. Обрезная гравюра - это такой вид продольной гравюры, когда каждый чёрный штрих, нанесенный на доску пером или кистью, добросовестно обрезается со всех сторон, будь штриховка даже перекрёстной. В данном случае ромбики в перекрестиях штрихов выбираются грабштихелями или другими штихелями для торцовой гравюры.

Дуб, сосна и другие хвойные породы, также фанера, казалось бы, совершенно не пригодны для продольной гравюры, ведь текстура их так резка, выпукла, что её невозможно выровнять никакой грунтовкой. А срезы годовых колец, эти свилеватости и разводы и не нужно скрывать. Ими можно и должно воспользоваться. Накатайте валиком на дубовую или сосновую доску типографскую краску еще до нанесения рисунка и резьбы. Сделайте оттиск. Этот-то оттиск с нетронутой доски и разбудит фантазию художника, он подскажет, как обыграть самые красивые места отпечатавшейся текстуры, а невнятные, невыразительные как срезать. Понятно, такая гравюра будет изобиловать крупными черными (серо-текстурными) плоскостями. По всем правилам доска, изначально отфугованая, шлифуется наждачной бумагой. После такой шлифовки доска слегка увлажняется, чтобы поднялся ворс, и этот ворс снова сошлифовывается.

Доску с достаточно плотной текстурой, например, грушевую, можно и загрунтовать. Наиболее доступен грунт на основе клея ПВА. Темперу ПВА или сухие белила разводят клеем ПВА до состояния вязкости жидкой сметаны и втирают в доску ладонью так, как это делают граверы по торцу. После грунтовки ворс может подняться снова и его снова нужно сошлифовать.

Теперь доску необходимо как-то затонировать - либо морилкой, либо жидкой тушью, но тогда ворс снова поднимется, и не шлифовать же доску до бесконечности. Есть самый быстрый способ: после первой шлифовки закатать доску типографской краской. Через день краска высохнет и, между прочим, сносно загрунтует доску. Второй способ: типографская краска разводится бензином или скипидаром и наносится кисточкой на доску. После такой тонировки доска сохнет сутки.

Сам процесс резьбы доставляет огромное удовольствие. Даже просыпаясь утром, вспоминаешь, что предстоит нечто приятное, и торопишься приступить к работе. Красота доски – клише вдохновляет все больше и больше, внушает большие надежды и подогревает чрезмерное честолюбие. Не скажу, что всем надеждам суждено рухнуть, но считаю своим долгом предупредить: первый оттиск непременно разочарует пылкого художника. Беспощадно белая среда бумаги ужасает, черные и серые пятна кажутся беспомощными, одинокими. Где ты, золотистое дерево, такое теплое и красивое! Вот и слёзы навернулись перед лицом жесткого поражения. В горячке художник спешит снабдить оттиск бежевой или коричневой подкладкой, подкрасить акварелью. Не торопись! Оттиск обязательно понравится через некоторое время. Есть средство смягчить разочарование или хотя бы не обмануться в тональных отношениях. Следует во время работы почаще присыпать доску белой пудрой, чтобы с первых штрихов представлять будущий оттиск на белой бумаге.

Оттиск с продольной доски нельзя печатать притиранием «косточкой» или «ложечкой», как это рекомендовано во многих руководствах. Дело не только в том, что неразумно расходуется драгоценное время, а в том, что печать притиркой профанирует саму идею гравюры. Гравюра изобретена не для одного уникального оттиска, а для быстрого тиражирования большого количества одинаково качественных оттисков.

В принципе каждый гравёр должен держаться поближе к типографии и любить запах, атмосферу эстампной мастерской. Еще не из всех типографий списаны и удалены позолотные прессы, идеальные станки для печатания гравюры. Позолотный пресс удобен тем, что его нижний талер выдвигается, давление регулируется, перекосов практически нет. Если же доска очень высока (свыше 2 см), то верхний талер придется отвинтить и снять. Гравюру на многослойной фанере можно отпечатать на обычном офортном станке. Ну, а если в типографии уцелела тигельная машина, так называемая «американка», считайте, что удача, сопутствует вам. Дерзайте!

Михаил Верхоланцев, ксилограф

Назад